Альфонс Доде Пирожки

I

1

Сегодня утром, в воскресный день, кондитер Сюро, из улицы Тюрень, позвал своего ученика и говорит ему:

– Вот пирожки господина Бонникара… ступай отнеси их, и живо назад! … Кажется, Весальцы вошли в Париж.

Мальчик, ровно ничего не смысливший в политике, положил еще теплые пирожки на свою сковородку, завернул ее в белую салфетку и, ухарски надвинул свою шапку, побежал галопом на остров Сен-Луи, где жил Бонникар. Утро было великолепное, одно из тех ярких солнечных утр мая, которые наполняют фруктовые лавки букетами сирени и вишень. Не смотря на слышную вдали перестрелку и сигналы военных рожков на улицах, весь этот старый квартал Марэ сохранял свою мирную физиономию. В воздухе веяло воскресеньем, хороводы детей бегали в глубину дворов, девушки играли в волан у ворот, а белый силуэт, быстро шагавший по пустынной дороге среди приятного запаха теплого печенья, завершал картину и придавал этому утру битвы что-то наивное и праздничное. Все одушевление квартала распространилось и на улицу Риволи. Тащили пушки, устраивали баррикады. Группы на каждом шагу национальные гвардейцы суетятся. Но маленький кондитер не потерял головы. Эти дети так привыкли двигаться в толпе и уличном шуме! Они больше всего бегают в дни праздников и процессий, поэтому их мало удивляют революции.

Истинное удовольствие было видеть, как белая шапочка пробиралась между кепи и штыками, избегая толчков и мило извиваясь то быстро, то с вынужденной медленностью, в которой чувствовалось еще сильное желание побежать. Что ему от этого сражения? Самое главное для него – прийти к Бонникару и получить маленькую монету на один глоток, ожидавшую его на полке в передней.

Вдруг, в толпе произошла ужасная давка и питомцы республики прошли военным маршем, с песнями. Это были уличные мальчики от 12 до 15 лет, с ружьями, в красных шароварах и больших сапогах, гордые что их нарядили солдатами, точно также как они гордо бегают в скромные вторники в бумажных колпаках, со смешными обрывками розового зонтика, по бульварной грязи. Теперь, среди этой толкотни маленький кондитер с трудом удерживал равновесие, но его сковорода и он сам столько раз прежде скользили по льду, сколько раз прыгали по тротуарам, что теперь пирожки отделались только страхом. К несчастью, это захватывающее веселье, песни, красные шары, изумление, любопытство возбудили в маленьком кондитере сильное желание прогуляться по улице в такой прекрасной компании; и проходя мимо городского отеля и мостовой на острове Сен-Луи, он был увлечен толпой, Бог знает куда, в пыли и ветра этого безумного шествия.

 

II

2

Уже лет двадцать пять у Бонникара был обычай кушать пирожки по воскресеньям. Ровно в полдень, когда вся семья – большие и маленькие – сходилась в салон, живой и веселый удар колокольчика заставлял говорить всех:

– А!.. Вот и кондитер.

Тогда начиналось великое передвижение стульев, праздничная сутолока, нетерпеливая толкотня смеющихся детей перед накрытым столом, и все эти счастливые буржуа усаживались вокруг пирожков, симметрически сложенных на серебряной сковородке.

Но в этот день звонок остался немым. Огорченный Бонникар смотрел на свои старинные часы, старые часы с чучелом цапли на верху, часы, которые никогда не спешили, ни отставали. Дети глазели в окна, подкарауливая угол улицы, из-за которого обыкновенно появлялся мальчик. Разговоры тянулись медленно, скучно и от голода, раздражённого двенадцатью ударами полдня, столовая казалась очень большой и печальной, не смотря на античное серебро, блиставшее на камчатой скатерти, и салфетки, разложенные вокруг белыми тугими свертками.

Несколько раз уже старая служанка приходила сказать на ухо своему хозяину: «жаркое подгорело… горошек переварился…» Но Бонникар упорствовал, не желая садиться за стол без пирожков, и раздраженный против Сюро, он сам решился пойти посмотреть, что означало такое неслыханное промедление. Когда он вышел, гневно размахивая палкой, соседи сообщили ему:

– Берегитесь, господин Бонникар… Говорят, что Версальцы вошли в Париж.

Он ничего не хотел слышать, даже выстрелов, явственно доносившихся из Нёльи, даже сигнальной пушки дворца, от которой дребезжали стекла во всем квартале.

– «О! Этот Сюро… этот Сюро!»

И воодушевляясь на ходу, он разговаривал сам с собой и воображал, как он там, среди лавки, стучит по плитам своей палкой и приводит в содрогание стекла витрин и тарелки с пирожными. Но его гнев оборвался перед баррикадой на мосту Луи Филиппа. Там несколько мятежников с суровыми лицами валялись под солнцем, на голой земле, из которой вынуты камни.

– Куда вы идете, гражданин?

Гражданин объяснил; но история с пирожками казалась подозрительной, тем более, что на Бонникаре был прекрасный праздничный сюртук, золотые очки, вся внешность старого реакционера.

– Это – шпион, говорят мятежники, его следует отправить в Риголь.

Поэтому, четыре человека с большой охотой, не жалея оставить баррикаду, погнали перед собой ударами ружейных прикладов раздражённого беднягу.

Я не знаю, на что они рассчитывали, но полчаса спустя они все были взяты войском и присоединены к длинному колону пленных, которую готовили отправить в Версаль. Господин Бонникар протестовал, все больше и больше поднимая свою палку, рассказывал свою историю в пятидесятый раз. К несчастью, эта история о пирожках казалась такой нелепой, такой невероятной среди этого большого разрушения, что офицеры только смеялись.

– Ладно… ладно… старик… Вы дадите объяснение в Версали.

И колона, замкнутая двумя рядами стрелков, двинулась через Елисейские поля, все еще покрытая белыми клубами ружейного дыма.

III

3

Пленные шли по пять человек вместе, сжатыми плотными рядами. Чтобы не дать конвою рассыпаться, их заставили держать друг друга за руки; и длинное человеческое стадо, шагая по уличной грязи, производило звук, похожий на звук на шум сильного ливня.

Несчастному Бонникару казалось, что все это он видит во сне. Пыхтя и потея, оцепенелый от страха и усталости, он тащился в хвосте колонны, между двумя старыми ведьмами, от которых несло петролеем и водкой, а слова: «кондитер», «пирожки», часто повторяемые им вместе с проклятиями, заставляли всех думать, что он сошел с ума.

Действительно, бедняга потерял голову. На подъемах и спусках, когда конвойные ряды немного разжимались, разве ему не казалось, будто он видит там, в пыли пространства, белую одежду и шапочку от Сюро? И ведь это десять раз по пути. И этот легкий белый блеск, словно в насмешку, мелькали перед его глазами и потом исчезали среди этой волны мундиров, блуз, отрепья.

Наконец под вечер пришли в Версаль; и когда толпа увидела этого старого буржуа в очках, растрепанного, запыленного, угрюмого – все в один голос заявили, что это преступник.

– Это Феликс Пиа… Нет! Это Делеклюз.

Больших трудов стоило стрелкам довести свой эскорт в безопасности до двора Оранжерей. Только здесь бедное стадо могло разбрестись, растянуться на земле и вздохнуть вольнее. Одни спали, другие проклинали, третьи кашляли, иные плакали; один Бонникар не спал, не плакал. Сидя на ступеньках крыльца, охвативши голову руками, едва не умирая от голода, позора и усталости, он воспроизводил в своем сознании этот несчастный день, свой выход, своих встревоженных домашних, этот готовый прибор, стоящий до вечера и должно быть ожидающий его до сих пор, потом унижение, обиды удары прикладами, и все это из-за небрежности кондитера.

– Господин Бонникар, вот ваши пирожки, сказал вдруг чей-то голос подле него, и бедняга, подняв голову очень удивился, когда увидел мальчика от Сюро, который был захвачен вместе с питомцами республики и теперь открывал, и подавал сковородку, протянутую под его белым фартуком. Вот каким образом, не смотря на бунты и аресты, господин Бонникар в это воскресенье, как и все другие, кушал свои пирожки.

Leave a Reply